Про бедного старика и жадного попа – иллюстрацияВсяко люди рассказывают... Может, и не правда. Которые видали, те давно померли. А которые, говорят, от самовидцев слыхали, так и тех давно нет. Может, разговор один, – взял кто да и придумал для смеху, а может, – и было что...
Словом сказать: так ли, не так ли, а рассказывают...
Есть тут в наших краях деревенька одна. Недалечко от нас. Мы – вот так вот – на горочке, а они – эдак вот – в низку. У них-то и было, говорят.
Ну, сначала начинать: жили в той деревне старики – дедко да бабка, двоима жили. Дети, бают, были да примерли, а внуки не народились. Так они, значит, и вековали век. Вот, как в книжках-то пишут: старик со своею старухой...
Жили, понятное дело, в большой бедности. Уж это, как водится: смолоду не нажили, дак в старости не наживешь.
Ну, старушка, значит, пострадала, пострадала, и отмучилась, померла.
Надо покойницу хоронить.
Пошел старик к попу.
Ну, поп, знамое дело: поп деньги любит. На это их, долгогривых, взять. Такая порода. А уж ихний поп до того жаден был, что и слов-то таких на свете нет. За копейку – все, без копейки – ничего.
Встретил он мужика сурово.
– Что тебе? – спрашивает. – Зачем притащился?
– Да вот, – говорит старичок, – потрудись, батюшка, похорони мою старуху.
– А есть ли у тебя чем за похороны заплатить? Давай вперед!
Старик и руками развел.
– Батюшка, – говорит, – помилосердствуй! Вот как бог свят, нет у меня ни полушки.
– А нет, так и проваливай! – поп говорит. – Вот ведь народ какой! Без ума живут, без ума помирают. Надо, братец, копить на смертный час.
– Где уж нам копить! Вовсе обнищали. А с сумой ходить, ноги не носят. Да ты, батюшка, не сомневайся. Обожди маленько. Заработаю – с лихвой отдам.
– Эва! Чего ждать-то? Покуда сам ноги не протянешь? Нет уж, ступай, ступай, голубчик! Заработаешь – тогда приходи.
– Да ведь дело-то какое! Похороны – не крестины! Не терпит! Закопать покойницу надо.
– А кто же тебе, чадо, мешает? Закопай с миром. А как заработаешь, сколько следовает, так и принеси денежки. Тогда и отпоем старушку твою – в лучшем виде, чин чином. Небось, никуды она не денется, никуды не убежит...
– Ну, видно, так и сделать.
Надел старик шапку, пошел старухе могилу копать. А было зимой. Морозы стояли лютые. Землю ажно наскрозь прокалило – звенит, что железная.
Старичку-то и не под силу. Пошел он по суседям – за помощью.
А суседям тоже неохота задармА спину гнуть, ладони мозолить.
Один говорит: недосуг!
А другой: сын с городу приехал.
А третий сам-то ничего не говорит, да женке велит: «Скажи, дома нету».
А какое же такое «нету», когда и полушубок на гвозде и шапка на лавке?
Да ведь тут не поспоришь. Помогли – спасибо, не помогли – и так пошел.
Взял лопату, взял топор, выбрал на кладбище в уголку самое что ни на есть угольное местечко и кой-как принялся за дело.
«Дай, – думает, – потружусь в последний разок. Не с людской помощью, дак с божьей».
Срубил он мерзлую землю и за лопату взялся. А лопата будто сама землю крошит – так это ходко да мягко, будто творог, хоть делай пирог.
«Что, – думает, – за диво?»
Ан, диво-то впереди. Не выкопал могилку и до половины, звякнуло у него под лопатой.
Наклонился поглядеть – котелок! А в котелке – червонцы, полным-полнехонько насыпано. Вон оно как вышло-то! А?
– Ну, – старик говорит, – слава тебе, господи! Будет и старухе моей на похороны да на поминки, и мне на дожиток, и опять на поминки.
Не стал дальше могилу рыть, взял котелок с червонцами и понес домой.
Тут сразу и завертелось колесо, будто маслицем подмазали.
Суседи могилку вырыли, гробок смастерили. Суседки кушаньев разных настряпали – закусочки, винца, пивца! Эдакие поминки старухе приготовили, хоть кажный день поминай.
А старичок взял червонец в руку и опять к попу потащился. Только в двери, а поп на него:
– Сказано тебе толком, старый хрыч, без денег не приходить, а ты опять лезешь.
Старик только кланяется.
– Не серчай, батюшка, вот тебе золотой. Уж похорони ты мою старуху, сделай такую милость.
У попа и глаза-то на лоб полезли. Взял он золотой, так и так повертел – на зуб и ножичком... Да что? Червонец и есть червонец.
– Ну, старичок! Будь в надеже. Все сделаем.
Пошел старик домой. А поп своей попадье говорит:
– Вишь, старый черт, Христом богом божился, что полушки дома нет, а как прогнал я его, дак золотой принес! Вот те и бедность! Сколько ни хоронил, не было у меня покойников по золотому.
Собрался он со всем причтом и похоронили старушку, чисто княгиню.
А после похорон старик зовет к себе – покойницу помянуть. Сидит поп за столом, ест за троих. А что не съест, то в карман сует: «это-де попадье, а это – поповне!» Наелся так, что и не встать.
Вот отобедали гости, помянули покойницу, как полагается, и пошли по домам.
Поп последний поднялся. Провожает его старичок до ворот, а поп и говорит ему секретно:
– Послушай, свет! Не бери ты греха на душу, покайся. Как перед богом, так и предо мной. Был ты мужик скудной, голодом сидел, а теперь – на, поди, откуда это взялось! Ограбил, что ли, кого?
– Что ты, батюшка! Вот тебе крест – не крал, не грабил. Клад в руки дался.
И рассказал попу все, что с им было.
Как услышал эти речи поп, ажно затрясся от жадности. Воротился домой, не спит, не ест, день и ночь думает.
– Такой ледащий мужичишка, а эдакую силу денег загреб! Как бы это ухитриться да отжилить у него котелок с этой кашкой золотой?
Думал, думал и выдумал. Зовет попадью.
– Слушай, матка! Ведь у нас козел есть?
– Есть.
– Ну, ладно. Дождемся ночи, обработаем дело, как надо.
Вечером, только стемнело, притащил поп козла в избу, зарезал, содрал с него шкуру, совсем – и с рогами, и с бородой. Натянул козлиную шкуру на себя и приказывает попадье:
– Бери, матка, иглу с ниткой да закрепи кругом, чтобы не свалилось.
Попадья взяла толстую иглу, нитку суровую и обшила попа козлиной шкурой.
– Ах ты, – говорит, – батюшка мой! Ну чисто – нечистой!
А поп рогами трясет.
– Ладно, матка, нам того и надобно.
В самую глухую полночь пошел он прямо к стариковой избе, стал под окошком и ну стучать да царапаться.
Старик услыхал.
– Кто там? – спрашивает.
– Да я! Черт! – поп говорит и кажет ему в окошко рога.
Испугался старик.
– Тьфу, тьфу, тьфу! Наше место свято! – крестится, молитву читает.
Да попа молитвой не проймешь – не черт ведь!
Покивал рогами, бородой потряс и говорит:
– Слушай, старик! Хоть молись, хоть крестись, а от меня не уйдешь. Отдавай мои деньги, а не то я с тобой разделаюсь. Я тебя пожалел, клад тебе показал, – думал, ты маленько возьмешь – на похороны, а ты все целиком и заграбил.
Слушает старик и думает:
«А ну его совсем, и с деньгами-то! Наперед того без денег жил, и опосля без них проживу».
Достал котелок с золотом, вынес на улицу да и бросил наземь. А сам – скорей в избу!
А поп подхватил котелок и припустил домой. Воротился.
– Ну, – говорит, – наши теперь денежки.
Спрятал котелок подальше и приказывает:
– Матка, бери скорей ножик, режь нитки да снимай с меня шкуру, пока никто не видал.
Попадья взяла ножик, стала нитки по шву резать. Да не тут-то было!
Как польется кровь, как заорет поп:
– Что ты, окаянная, по живому месту режешь!
– Ахти мне!
Начала она в ином месте пороть. Еще пуще кровь льется... Опять бросила, за другой шов взялась, а там еще больней... Что станешь делать? Кругом козлиная шкура к телу приросла.
Поп так и заметался – туда, сюда, а попадья говорит:
– Затоплю-ка я баню! Может, отпарим мы эту шкуру распроклятую!
Как бы не так! Вымыла она своего козла начисто, веником исхлестала, а попом не сделала.
– Делать нечего, – говорит поп. – Снеси ты ему назад деньги эти окаянные – авось, отстанет шкура.
Снесла попадья котелок старику, а шкура не отстала.
Говорят, возили потом этого попа по всем церквам, по всем монастырям – отчитывали, отмаливали, ну, – не помогло.
Видно, попа молитвой не проймешь.